Живопись

Не теряем связь! Пока в Telegram наблюдается сбой — переходите в мой канал в MAX

Присоединяйся к каналу по ссылке: https://max.ru/zhivopis

https://dzen.ru/a/aTDptC7W30eT9Og-

Неяркое небо еще не хмурится, лишь слегка недовольно тем, что надоедливое лето все не уходит. Деревья примеряют золотой позумент. Трава, растерявшая изумрудную свежесть, под уговорами ветра кланяется путникам. Маленький ослик, нагруженный тяжелой поклажей, и его погонщик бредут по лесной тропе. Василий Дмитриевич Поленов, «Лесная тропа», 1874, холст, масло, 38 x 56 см, частная коллекция В этом пейзаже нет жеманности сельской идиллии. Нет слезливой грусти по уходящему теплу. Только две фигуры, которые вот-вот скроются за поворотом. Простой сюжет, запечатленный Василием Поленовым. Один из многих, нарисованных им за полтора месяца, проведенных в 1874 году в Нормандии. Но почему именно эта картина так по-философски проста и так по-обыденному сложна? Для молодого живописца в прошлом остался университет и Академия художеств, напряжение экзаменов и радость от получения большой золотой медали и пенсионерской поездки в Европу. Он «глотал» впечатления как уставший странник – спасительную влагу. Восхищался творчеством немецких классиков живописи. Погружался в водоворот парижских школ и стилей, кружась в суете новых знакомств и перспектив. Василий Поленов, очарованный Италией, вдохновлялся романтикой старых мастеров. Именно здесь, под южным солнцем он создал «Итальянский пейзаж». На нем – безгранично высокое небо с жемчужно-нежными переливами голубого и розового, густая буйная зелень и крестьянин с осликом, бредущие по проселочной дороге. Они – не герои, лишь часть антуража. Они сливаются с природой и растворяются в ней, усиливая ощущение ее величия. Василий Дмитриевич Поленов, «Итальянский пейзаж с крестьянином», 1874, холст, масло, 65,4 х 35 см, Абрамцево Но «Лесная тропа» – другая. И Поленов другой – уже не подражатель, но еще не новатор с собственной палитрой и техникой пленэра, мастерски передающий световоздушную перспективу и «интимную» камерность сюжета. На нормандском пейзаже та же стихия природы, сотканная из света, цвета и воздуха, та же серо-жемчужная нежность облаков. Та же будничная лирика – без драматизма и сложного сюжета. Но среди этой наивно-простой красоты чувствуется необъяснимая меланхолия. Василий Дмитриевич Поленов, «Лесная тропа», фрагмент Две фигуры, уходящие вдаль, притягивают взгляд, заставляют забыть о небе, деревьях, траве и дороге. Они – как само время, которое невозможно догнать, не в силах остановить. Время уходит без оглядки, забирая с собой тяжелый груз печальных воспоминаний и мучительных сомнений. И оставляет не облегчение, но неясную тревогу и ощущение потери чего-то важного. Ленивый ветер, цокот копыт, тихий звон колокольчика. Время уходит…

Есть художники, для которых осень — не просто сезон, а философия. Николай Юрьевич Анохин из их числа. В его полотнах осень — не календарное увядание, а мгновение прощения, время, когда природа вспоминает, кто она есть. Взгляд Анохина не сентиментален, а внимателен; он умеет видеть в опадающем листе не печаль, а строгое достоинство времени. Его «Осенний день» — картина, где, кажется, ничего не происходит: дорога, уходящая к реке, редкие деревья в позолоте, мягкий свет, рассеянный по воздуху, будто тончайшая вуаль. Но если задержаться взглядом чуть дольше — пространство начинает дышать. Свет не просто освещает, он разговаривает с нами. В нём то самое русское ощущение света, которое искали ещё Саврасов и Левитан: не вспышка, а дыхание, не контраст, а откровение. Анохин не любит эффектов. Его осень — честная, тёплая и чуть уставшая. Листва не кричит охрой, а звучит, как альт в оркестре — ровно, спокойно, сдержанно. Это не южная золотая феерия, а северное молчание. В этой тишине нет меланхолии, есть принятие. Каждая ветвь знает, что зима неизбежна, но держится, пока может. Композиционно всё предельно просто: горизонт высок, линия дороги ведёт взгляд вглубь, к воде, к свету словно к выходу из повседневности. Здесь видно, что художник воспитан академической школой — ничего случайного, ни одной «грязной» линии. Всё выстроено, всё уравновешено. Но эта строгость не убивает чувство, а подчёркивает его. Как в музыке Иоганна Баха: порядок не ограничивает, а возвышает. Особенно стоит сказать о свете. У Анохина он — главный герой. Это не солнечный луч, а вещество. Он висит в воздухе, как тёплая пыль памяти. На границе неба и земли он рождает то самое ощущение «светлой грусти», без которой не существует русская осень. Художник говорит: смотри, как красиво уходит день, и пойми — ничто не пропадает, всё просто становится другим. Впрочем, за этой лирикой стоит мощная дисциплина руки. Николая Анохин — ученик суриковской школы, человек, для которого живопись ремесло высокой точности. Его мазок уверен, материален, почти скульптурен. Листья, стволы, облака — всё ощутимо. Он будто строит мир заново, ради ясности. И именно в этом — его тайный протест. В эпоху, когда искусство часто шумит, спорит, разрушает, Анохин тихо утверждает другое: покой — это тоже позиция. Его осенние пейзажи — не бегство в прошлое, а возвращение к сути: к равновесию, к созерцанию, к благодарности. Это вечность, спрятавшаяся в обыкновенном дне.

С детства мы знаем его полотна. Они встречали нас с первых страниц «Букваря», сопровождали в школьных учебниках и альбомах, становились частью визуальной памяти — родной, как запах моря, даже если ты его никогда не видел. Иван Константинович Айвазовский — имя, навсегда связанное с морской стихией и романтическим образом художника-певца волн. Но за этими полотнами стоит не только рука мастера, но и сердце человека, полное тайн и драм. Айвазовский умел скрывать личное. Красавец, остроумный, неизменно окружённый вниманием женщин, он с юности пользовался славой покорителя сердец. В Феодосии шутливо говорили, что художник едва ли не всех жителей города сумел окрестить и обвенчать. Но подлинные романы его жизни гораздо изящнее и трагичнее анекдотов. Итальянский пейзаж (1858) хранит дыхание тех лет, когда его связывали нежные отношения с блистательной балериной Марией Тальони. Легенда гласит: Айвазовский «попал под карету» знаменитой танцовщицы. Та отвезла его домой, а наутро прислала билет в ложу на спектакль «Сильфида». Так начался роман, полный света и очарования — словно утреннее неаполитанское солнце, отражённое им в картине «Неаполитанский залив» (1841). Но женитьба художника произошла не в Италии, а в Петербурге. Его избранницей стала Юлия Грефе, гувернантка, дочь врача. «…я женился как истинный артист, то есть влюбился, как никогда», — признавался он другу. Первые годы брака стали источником подлинного вдохновения: именно тогда он написал «Девятый вал» (1850) — картину-символ, где человек сражается со стихией, а сама стихия величественно и неотвратимо возвышается над ним. Но семейное счастье оказалось иллюзией. Юлия обладала сложным характером, не щадила мужа жалобами и упрёками. Четыре дочери — Александра, Мария, Елена и Жанна — не смогли скрепить брак, и в конце концов Айвазовский остался один. Лишь в третьем браке с Анной Бурназян художник обрел гармонию. Она окружила его заботой, создала уют и тепло, подарила покой, столь необходимый мастеру, чьё сердце было вечно отдано бурным морям. Айвазовский жил между бурей и тишиной. Его картины — это не только гимн стихии, но и отражение его собственной жизни, где любовь и страдания, вдохновение и горечь перемежались, словно шторм и затишье. И, глядя на «Марину» (1874) или «Девятый вал», мы видим не только море, но и самого художника — одинокого, счастливого, разочарованного, вдохновлённого, но всегда великого.