Записки с тёмной стороны

Бывает так, что ты назначаешь другого практически на роль бога. Надеваешь на него корону. Тяжёлую, красивую, сияющую ярче любого нимба. Бывает так, что ты назначаешь другого практически на роль бога, а потом отчаянно стараешься встать с этим богом вровень, понравиться, заслужить одобряющий взгляд. При этом боишься даже просто взгляда. Ведь если посмотрит, может увидеть тебя настоящим и тогда непременно разочаруется. Осудит. Отвернётся. Этот рукотворный бог, он видится тем, кто как будто видит насквозь. И постоянно оценивает. И ты начинаешь стараться. Быть аккуратнее. Умнее. Скромнее. Или, наоборот, дерзить, пытаясь доказать богу, что никакой он не бог. Спорить, оправдываться, мямлить, замирать, отводить глаза, сгорая от стыда, пытаться свергнуть не то с Олимпа, не то с пьедестала... Делаешь это то напрямую с тем, кого назначил богом, то в собственной голове. Чаще, конечно, в своей голове, чтобы бог не потерял божественности. Делаешь это всё, потому что страшно. Страшно разочаровать. Как будто бог может быть очарован простым смертным, который изначально назначен меньше. Бывает так, что ты назначаешь другого практически на роль бога. Надеваешь на него корону. Тяжёлую, красивую, сияющую ярче любого нимба. Надеваешь корону и так ею ослепляешься, что забываешь у том, что сам и надел. И совершенно не можешь заметить, что на самом-то деле нет никакого бога. И что корона-то, она, вообще-то твоя собственная. Ты выносишь наружу свою внутреннюю большую и красивую, требовательную, блестящую фигуру, ту самую «божественную» часть, которая внутри тебя умеет быть ослепительной, восхитительной и одновременно беспощадной к тебе. И будто натягиваешь её образ на другого. И вот уже он становится носителем твоей же короны. А ты остаёшься без неё. И тогда любая реплика этого самого другого звучит как вердикт. Любой вопрос воспринимается, как попытка разоблачения. Любое уточнение — как осуждение. Пока однажды, вдруг, не разглядишь в этом другом не бога, а всё-таки, человека. И тогда обнаруживается: никто тебя не осуждал, никто не возвышался, не разглядывал под лупой в поисках изъяна... Это всё был ты сам. Тв сам. Та самая твоя большая и красивая внутренняя часть, которую ты так и не присвоил. И ещё обнаруживается, что и корона-то тоже твоя. А на другого раз за разом надевалась даже вопреки его желаниям потому, что тоже не была присвоена. И здесь важно, что присвоить эту самую корону — не значит надеть её и ходить, стараясь выглядеть максимально большим, красивым, великолепно-ослепительным, таким, который этой короне уж точно соответствует. Нацепленная вот так корона и отчаянные попытки соответствовать как раз и выдают неприсвоенность. И в этом очень много напряжения. «Смотрите, я соответствую, честно-честно». Присвоить — это по-настоящему признать, что в тебе есть и большое, и красивое, и даже ослепительное. Среди всего прочего, что есть в тебе. И это не делает тебя выше и лучше всех . Это просто делает тебя — тобой. И тогда другой вдруг становится просто человеком. Не богом. Не судьёй. Не эталоном. А человеком. И тогда исчезает и жажда быть увиденным этим другим и оценённым, как достойный чего-то, и страх перед этим взглядом и этой оценкой. Ты перестаёшь изводить себя желанием быть идеальными в глазах другого, потому что, наконец, видишь себя целиком. Со своей собственной короной. Достаточным. Не для другого. Для себя. И тогда тебе становится можно просто быть. Без страха постоянного страха разочаровать. С быть той лёгкостью, с какой царственная особа надевает свою корону — не заимствованную, а свою. И, может быть, самое пронзительное во всей этой истории заключается именно в том, что ты так долго пытался понравиться тому, кому сам же отдавал свою собственную величину. Так долго хотел быть замеченными тем, кого назначил носителем своей же красоты. Пока не решаемся вернуть её себе. Не одолжить. Не потренироваться носить. А просто признать: она всегда была твоей.

о раздражённый внутренний шёпот, потом — всё более жёсткий и жестокий внутренний монолог, презрение к себе, обесценивание своей чувствительности, своей боли. Раненая часть объявляется виноватой, неправильной, слишком много ноющей и требующей, неудобной. На самом деле злость адресована несправедливому миру, конкретным людям из прошлого, обстоятельствам, из-за которых теперь и болит. Но предъявить им либо поздно, либо нельзя, либо бесполезно. А своей уязвимой части – легко. Выход здесь в том, чтобы признать своё «не могу». Признать, что не обязан идеально заботиться о том себе, которому больно. Даже если хочется и надо, не обязан. Признать. что можно хотеть быть поддерживающим и заботливым по отношению к себе и одновременно не мочь. Пожалеть себя того, который хочет быть хорошим по отношению к себе, но не может сейчас. Погоревать о том, чего не получилось дать себе сейчас, и о том, чего никто не дал где-то там и тогда. «Я не могу мгновенно себя исцелить. Я не могу отменить прошлое. Я не могу сделать так, чтобы не болело вовсе. Но я могу быть рядом». Признавать ограничения больно, особенно по отношению к себе. Но эту боль можно прожить. И тогда внутри появляется чуть больше пространства для больного. Появляется больше устойчивости и способности самому себе посочувствовать, с самим собой остаться, даже если больно. Сначала на минуту, потом – на две... Становится возможным быть к себе сочувствующим. Сначала очень понемногу, выдержав разрешив себе плакать, не оборвав мгновенно себя фразой «ну хватит», разрешить себе полежать, когда тяжело, не стыдить себя за страх, не ругать за усталость... И тогда между разными частями внутри становится больше близости. Никто уже не стоит над раненой частью с указкой, зато есть тот, кто может остаться с ней рядом. И дать себе он может всё больше, пусть не того, что требует внутренний критикующий голос. Из желания позаботиться, а не из желания срочно исправить. Когда рядом с раненой частью появляется сочувствующее присутствие, внутри становится меньше напряжения. Боль становится переносимой. А между внутренними фигурами появляется больше гармонии и возможности находить точку баланса и вместе с этим больше целостности и жизни.

Жестокость к себе часто вырастает из невыносимого груза вины и долга. Перед самим собой. Из убеждённости в том, что о себе необходимо позаботиться. Внутри у многих есть часть, которая нуждается в заботе: маленькая, уставшая, испуганная, растерянная, раненая. Та, которой когда‑то не хватило внимания, поддержки, защиты. Но есть и другая часть. Эдакий серьезный и ответственный взрослый, который много знает о том, как нужно правильно с собой обращаться. Он читал книги, знает о своих травмах, слышал про внутреннего ребёнка, возможно, даже ходил на терапию, слушал вебинары... Он знает, что нужно давать себе отдыхать, поддерживать, а не обесценивать себя, заботиться о границах, быть бережным... Он очень хочет как-то максимально правильно обращаться со своей уязвимой частью. Но может ли? Часто желание быть хорошим внутренним опорным взрослым упирается большое количество ограничений. В конфликт между тем, что искренне хочешь дать себе, и тем, что на самом деле можешь. Действительно хочется жить иначе. Но когда внутри поднимается боль, боль той самой части, нуждающейся в заботе, рядом с ней возникает другая фигура. Фигура долга. «Раз уж ты видишь, как больно, теперь обязан что-то с этим сделать. Быстро. Правильно. Эффективно. Исправь всё немедленно. Сделай так, чтобы стало небольно». Но сил пока нет даже на то, чтобы смотреть на эту боль, не то, что остаться рядом. Не хватает ресурса, чтобы чувствовать. Нет навыка переносить сильные чувства, нет свободного «контейнера» для слёз, злости, отчаяния... Есть знания, как надо себя поддерживать, но мало реального опыта, что рядом с моей болью можно оставаться живым и не разрушиться. Нет возможности, но надо. И это «надо» превращается в жёсткое обязательство, в список требований, обязательных к исполнению. И от этих требований к себе сделать невозможное, страдает уже тот, кто мог бы, если не позаботиться, то хотя бы, увидеть и остаться рядом с собственной болью пусть всего на минуту или даже меньше. Ведь легче становится именно от присутствия того, кто способен выдерживать. Но вместо присутствия начинается мобилизация. Человек начинает себя чинить, анализировать, разбирать по полочкам, применять техники, требовать результата. Вместо того чтобы просто дать боли быть и отболеть однажды, быть выплаканной, выстраданной до донышка. Вместо того, чтобы сказать тому себе, которому больно: «Я вижу, как тебе больно. Мне жаль, что я не могу сейчас дать тебе всего, в чём ты нуждаешься. Я правда хотел бы. Я не буду делать вид, что всё в порядке, и не буду на тебя злиться за то, что ты чувствуешь, за то, что ты нуждаешься. Я останусь с тобой настолько, насколько могу. Тебе не нужно немедленно исправляться, чтобы я продолжал к тебе хорошо относиться. Я не могу немедленно всё исправить, но я здесь. Ты можешь злиться, плакать, молчать». Но нет, внутренний голос повторяет: «Сколько можно страдать? Ты взрослый человек. Другие справились, и ты обязан. Хватит. Соберись, тряпка!» Какое‑то время удаётся держать себя в тонусе за счёт этого внутреннего насилия. С усилием делать практики, заставлять себя заботиться о себе. Так забота о себе превращается в подвиг. Слишком дорогой подвиг. И с каждым днём дороже. И с каждым днём всё сложнее себя на подвиг сподвигнуть. От попыток заставить себя больно и горько. И чем больнее и горше, тем больше раздражения появляется к той самой маленькой, уставшей, испуганной, растерянной и раненой своей части. Это же из-за неё приходится заставлять себя делать невозможное. Всё из-за неё. И тогда о ней уже не только невозможно позаботиться, а и не хочется. А хочется наоборот – убрать с глаз долой, уничтожить, заткнуть, чтобы не сообщала о своём страдании, запереть в подвал поглубже и потемнее... Появляется жажда отдачи от собственной раненой части: «Я тут с тобой вожусь, а ты всё ноешь. Я не могу, а ты продолжаешь хотеть и ждать. Я и так стараюсь. Мне обычная рутина не всегда по силам, а тут ещё ты. Ты уже мог бы и успокоиться. Посмотри, я тоже устал! Мне тоже больно!» Сначала эт

ннее право получать, но останавливается сжимающим тебя стыдом, когда право получать поставлено под сомнение или вовсе отсутствует. Если благодарность недоступна к переживанию, если она практически всегда оказывается остановлена стыдом,бесполезно вызывать её волевым усилием и уговорами, основанными на логических доводах. В том-то и загвоздка, что головой ты прекрасно понимаешь, где должна быть благодарность. Более того, иногда ты даже можешь обнаружить внутри что-то отчаянно щемящее, похожее, скорее, не на благодарность, а на желание её почувствовать. Невозможно заставить себя чувствовать благодарность. Это лишь усилит стремление её более искусно имитировать. Благодарность можно обнаружить там, где раньше всё перекрывал стыд. Чтобы дойти до благодарности, спрятанной глубоко за стыдом, в терапии обычно нужно научиться сначала замечать и признавать сам стыд. Выдерживать его, не пытаясь избавиться от этого чувства как можно скорее. Когда стыд станет выносимым переживанием, можно будет постепенно замечать себя и другого в моменте, когда другой даёт, а ты принимаешь. Замечать не только жажду поскорее расплатиться, неловкость,желание спрятаться, но и то, что в этот момент делает для тебя другой, какую заботу, внимание, усилие он вкладывает, как он на тебя смотрит, но и собственный импульс к расширению, своё удовольствие от обладания полученным... Ещё долго это всё может сопровождаться стыдом, но в этом стыде всё заметнее будут ростки благодарности, не вежливо-формальной, а самой настоящей, той, от которой становится теплее и тебе, и другому. Раз за разом ты будешь замечать, что принял что-то, был уязвимым, нуждающимся, ничего не дал взамен, и мир не рухнул, и другой ничего от тебя не потребовал, даже благодарности. Сначала это будут совсем крошечные истории, где дар от другого будет совсем небольшим, а переживание своей нужды, уязвимости и благодарности – длящимся буквально секунду-две, сменяясь после привычным стыдом. Но раз за разом будет всё легче. И переживать благодарность будет возможно всё дольше. Тогда благодарность будет проявляться всё более естественно, не как долг или формальность, а как переживание себя тем, кому, действительно, важно то, что сделал для тебя другой, и тем, кто рад тому, что этот другой сделал. И тогда вместо формальной благодарности, вместо наигранного «вау!» или молчания, вместо «мне так неловко просить», вместо «так стыдно, что я взвалил это на тебя», вместо «не стоило, я бы и сам...», вместо многого прочего будет звучать: «Спасибо тебе». И от этого «спасибо» теплее будет и тебе, и другому.

В работе со стыдом в терапии обнаруживаются постепенно переживания, которым прежде не было места. В какой-то момент удаётся увидеть за ним остановленную благодарность. Благодарность — это не формальное «спасибо». Это переживание себя, как того, кому что-то, в чём он нуждался, дали, кто что-то необходимое от другого получил, кто зависим, кто не автономен, не сам. И это всегда история про уязвимость. Чтобы испытать благодарность, нужно признать: я нуждался, мне помогли, без другого я бы так не справился. И вот здесь появляется потенциальная точка возникновения стыда. Если в опыте у человека зависимость от другого была небезопасной, унизительной, разрушительной, то благодарность может мгновенно трансформироваться в стыд. Тогда вместо: «мне ценно, что ты это для меня сделал» появляется «мне неловко и стыдно, что я в этом нуждался». Если внутри есть стойкое убеждение, что ты недостоин хорошего, тогда признать, что другой сделал для тебя важное и ценное, будет уязвимо и больно. Тогда благодарность либо не будет чувствоваться вовсе, либо будет прятаться за обесцениванием (ничего особенного мне и не дали, это не я нуждался, это ему важно было дать), долгом (я теперь обязан дать что-то взамен), имитацией благодарности, за которой либо стыд, либо страх, либо пустота. Изнутри это выглядит примерно так: ты что-то получаешь нужное от другого, в ответ на это внутри у тебя поднимается тепло, признание ценности другого и одновременно с этим – осознание собственной зависимости от этого другого, а поскольку зависимость переживается как слабость, вместе с ней появляется и стыд, останавливающий переживание благодарности. И тогда ты обесцениваешь помощь, быстро стремишься отдать долг, минимизируешь реальное значение полученного, говоришь сухое «спасибо» и увеличиваешь дистанцию. Не потому что неблагодарный. А потому что благодарность делает его уязвимым. При этом, замечая невозможность испытать и выразить благодарность, ты можешь понимать, что это неправильно, и стыдиться ещё и собственной неблагодарности. Но это лишь часть истории. Благодарность увеличивает в восприятии и того, кто даёт, и того, кто принимает, размер дающего. И если внутри есть нарциссическая хрупкость, то признание величины другого может автоматически переживаться как уменьшение себя. И это тоже сопровождается стыдом. При устойчивом переживании себя, как того, кто заслуживает хорошего, просто потому что он есть, благодарность ощущается как расширение, а не как уменьшение. Расширение это возможно лишь тогда, когда получение чего-то от другого не разрушает ощущение собственной ценности, не воспринимается, как угроза безопасности. Тогда благодарность переживается как добавление к себе, а не как вычитание. Если зависимость внутри не равна слабости, если достаточного усвоенного опыта того, как можно опереться на другого, получать и это не унижало и не разрушало, тогда получение не вызывает обрушения права быть, а переживается как естественный обмен. Если ценность себя и своё право на существование не нужно всё время доказывать, тогда признание ценности другого не воспринимается как проигрыш в конкуренции. Благодарность, прям, физически ощущается, как расширение, как возможность более глубокого выдоха. В благодарности приятно тепло, можно расправить плечи, можно свободно дышать. Потому что в момент получения чего-то ты не теряешь себя. Но если принятие дара от другого мгновенно запускает вшитый в каждую клеточку тебя опыт, напоминающий отчаянной сиреной, что придётся платить, возможно, даже жизнью, теперь ты должен, и долг могут потребовать в любой момент в троекратном размере, ты оказался непозволительно слабым, а слабым быть невыносимо, тогда благодарность не успевает развернуться. И тогда вместо того, чтобы расшириться, ты сжимаешься, сворачиваешься внутрь, стараясь занять поменьше места и даже не дышать по-возможности. Тогда ты вместо того, чтобы стать подвижнее, мочь позволить себе больше, оказываешься парализован стыдом. Благодарность расширяет, когда у тебя есть внутре

Люди часто боятся просить о поддержке. Потому что есть такая идея, что брать и не отдавать при этом ничего взамен — это по-детски, что взрослый должен справляться сам, не нагружать другого, не зависеть, словно беспомощный маленький ребёнок. В современной культуре идея автономии доведена почти до культа. Каждый должен быть взрослым. А под взрослым подразумевается взрослый тот, кто справляется сам, не нагружает, не просит, не висит на чужих плечах, а если уж что-то берёт, то непременно обязан немедленно отдать или хоть предложить что-то взамен. Брать и не давать — детская позиция, инфантильность. И многие так и живут: терпят, стискивают зубы, делают вид, что им ничего не нужно, поглубже уходя в изоляцию, обнаруживая, что не справляются самостоятельно. Отчасти эта идея о взрослости верна: если я требую, обижаюсь, ору, демонстрирую свою нужду, боль и беспомощность, делаю другого ответственным за своё состояние, в таком поведении мало зрелости. Это похоже на отчаянный младенческий вопль: «Срочно спасай меня, заботься, иначе я пропаду». Так называемая взрослая позиция, действительно, предполагает взаимность, способность учитывать другого, не превращать его в родителя или обслуживающий персонал своих аффектов. Но есть разница между тем, чтобы действовать из регресса и захваченности аффектом, и тем, чтобы признать: я сейчас регрессировал до ощущения себя маленьким и беспомощным ребёнком. В первом случае происходит слияние со своей беспомощностью и человек начинаю орать, как младенец, требовать, обвинять, манипулировать, демонстрировать страдание, но не сообщать о нём, сопровождая просьбой о помощи. Во втором же — человек остаётся в контакте с собой и сообщает другому: «Сейчас мне трудно, больно. Я чувствую себя маленьким. Мне нужна поддержка». И вот этот второй вариант, как бы парадоксально это ни казалось некоторым, он является проявлением взрослости. Заметить, что сейчас трудно, что ты растерян, чувствуешь себя маленьким и сказать об этом прямо, без давления и ультиматумов, оставляя другому право поддержать или отказать — и есть поведение взрослого человека. Видеть свою уязвимость и не перекладывать за неё ответственность, но искать поддержку — это по-взрослому. Очень важно помнить, что по-взрослому — это не только быть сильным, устойчивым и справляться самостоятельно, но и честно признавать свою уязвимость, нуждаемость в поддержке, и просить о ней прямо, сохраняя уважение к границам другого. Пространство терапии может становиться местом, где человек будет учиться обнаруживать себя маленьким, нуждающимся, неспособным справиться самостоятельно, сообщать об этом своём состоянии и просить о поддержке, помня, что другой не всемогущ.

Очень важно учиться смотреть на симптом, как на симптом, и не смешивать его с реальностью. Не «в комнате стало жарко», а у меня поднялась температура в ответ на инфекцию или воспаление. Не «по комнате летают микроскопические стеклянные осколки, врезаясь в глаза», а это резь в глазах из-за сухости склер, в связи с сильным жаром. Не «в углу чудовище, а соседи гудят за стеной», а это бред при лихорадке и шум в ушах от высокой температуры или обезвоживания. Аналогично и с психическими симптомами. Не «жизнь не имеет смысла», а сейчас депрессия окрашивает всё в бессмысленность. Не «я – ничтожество», а ощущение себя ничтожным — симптом депрессивного состояния. Не «мир всегда опасен», а нервная система живёт в режиме постоянной угрозы из-за ПТСР. Не «нельзя никому доверять», а неспособность довериться другому — это закрепившаяся защитная стратегия, сформированная травматическим опытом. Не «если я не проверю, случится катастрофа», а жажда проверить и перепроверить – это обсессивная мысль, являющаяся симптомом ОКР. Не «я безответственный», а у меня трудности в регуляции внимания и импульсов. Не «я ничего не довожу до конца, потому что мне всё равно», а из-за СДВГ у меня часто бывает быстрое истощение интереса без дополнительной стимуляции. Если разделять то, что происходит внутри, то, что происходит снаружи, становится спокойнее: есть я со своим состоянием, и есть реальность вокруг, и это не одно и то же. Я недавно на непродолжительное время погрузилась в состояние беспомощности и апатии. Было интересно наблюдать за этим: как будто внутри меня отключилась какая-то часть, отвечающая за объёмное восприятие реальности, и осталась только та, которая видит всё в пессимистическом, негативном, упадническом ключе. Я понимала, что это симптом, это не объективная реальность, это искажённое восприятие. Но само восприятие от этого не менялось. Я пришла с таким настроем на супервизию и попросила супервизора рассказать мне что-нибудь хорошее, что-то про хорошую жизнь, в надежде переключиться и поработать более эффективно без этого фильтра. Она рассказывала о том, как в их штате помогают школьникам, чьи родители не могут полностью собрать их к учебному году, выдают канцелярию, учебники, рюкзаки, что-то ещё... Рассказывала, как людям, у которых нет денег, на День благодарения, дарят продуктовые наборы с индейкой и прочим... Говорила о том, как смотрит Олимпиаду, болеет за российских спортсменов и восхищается их способностью адаптироваться к текущим условиям, когда их буквально разбросало по разным странам. Приводила примеры из жизни друзей и коллег, подчёркивая, что не у всех сейчас сложности, есть люди, которые живут очень хорошо. Что из этого я слышала? «Нет возможностей. Нет денег. Разбросало. Сложности». Точнее, фразы я слышала целиком. Но воспринимались только эти слова. Остальное как будто упиралось в фильтр, который не пропускал внутрь меня ничего, кроме подтверждений безнадёжности. Даже зная, что это фильтр, слышишь только плохое. Знание, что это временный сбой восприятия, не выключает его автоматически. Но даёт опору, возможность помнить, то, что я воспринимаю сейчас, – не вся правда о мире. Со временем, с заботой о себе, при необходимости – с работой над источником возникновения симптома, фильтр слабеет, и реальность снова становится объёмной.

One love: ода групповой терапии, или Лаборатория отношений в реальном времени Коллега сегодня написала: «Как вкусно ты описываешь групповые процессы! Захотелось к тебе на группу». Я начала отвечать, и родилась очередная ода групповой терапии. В индивидуальной работе есть своя прелесть, но групповой формат — one love — однозначно. В группе столько энергии, сколько не может быть в индивидуальной работе (и не должно, потому как не объять её, появись она в паре с клиентом). На этой энергии можно делать невероятно много. У группы есть общий вместительный контейнером, о котором подробно писал Уилфред Бион, а понятно практически любому, но при этом системно и применительно к группам описал Ирвин Ялом. Группа, действительно, вмещает больше, чем самый прекрасный терапевт. Группа — это множество отражений в глазах разных людей, множество точек опоры. И поддержки от группы каждый может взять больше. И честности в группе больше. В группе сложнее спрятаться от себя и от реальности. Но и встреча с собой, с реальностью, с другим происходит легче, чем в обычной жизни, ведь всегда можно остановиться и быть остановленным, а ещё — поддержанным. И ещё важный момент для меня как для ведущей: группа способна остановить и меня. Это создаёт дополнительную систему регуляции. Знание об этом даёт мне больше свободы в интервенциях. В индивидуальной работе часто приходится что-то достраивать. «А давайте представим, как это будет». «А попробуйте потом в жизни…» В группе ничего достраивать не нужно. Всё уже происходит. Вот человек злится, и на него по-разному реагируют, и могут разглядеть, откуда именно такие реакции, дать обратную связь. Вот кто-то замолкает, и это как-то меняет атмосферу. Вот возникает коалиция. Вот отвержение. Вот поддержка... Я часто пишу о том, что группа — это модель мира, но ещё группа — это лаборатория отношений в реальном времени. Новый опыт не откладывается на потом. Он создаётся и интегрируется прямо сейчас, в режиме реального времени. Не нужно представлять, как какая-то стратегия поведения будет работать, всё прямо в группе можно наблюдать, пробовать, видеть последствия, что-то менять, снова пробовать, новый опыт на каждом шагу. Его можно пробовать, менять, снова пробовать. И сразу видеть последствия. В группе невозможно остаться в иллюзии изоляции. Потому что там каждый одновременно влияет и подвергается влиянию. Влияет словом и молчанием, реализованным импульсом к действию и остановкой импульса и бездействием, влияет своим присутствием, и отсутствием тоже влияет. Каждый не только получает — но и даёт. Что-то. Мне иногда самой хочется к себе на группу. Поэтому да, я могу писать об этом бесконечно. Потому что для меня группа — это не просто формат работы. Это способ видеть человека в мире, а мир — в человеке. Шёпотом: Когда я начинаю об этом писать, и вообще, в процессе работы с группами у меня на каждом шагу такое море любви и благодарности к тренерам, у которых я училась работе с группами, и к себе, за то, что однажды пошла на специализацию по групповой терапии, и к той группе, в которой я тогда училась. А ещё я очень горжусь тем, .что после завершения моей самой первой группы в каждую следующую записывается, минимум, один участник из предыдущей. Было бы преступно не напомнить-таки о наборе в очередную группу, стартующую 26 февраля в 19.30 по МСК. Подробности здесь (https://www.b17.ru/training.php?id=112977)

Как выглядит нарциссический ад ребёнка? Например, так: «Мы введём и заставим тебя усвоить правило о том, что любовь и принятие возможны только в том случае если ты полностью соответствуешь определенным стандартам, планочкам, требованиям ожиданиям, одновременно с этим мы поместим тебя в среду, где физически невозможно этому всему соответствовать». Бинго! Здорово, если ребёнок в таких условиях находит для себя хоть какую-то среду, альтернативную той, какая предложена семейной системой. Это и про спорт, который ребёнок не тянет по состоянию здоровья, но в котором должен быть чемпионом, и про школы для гениев, куда отправляют без достаточной поддержки, и про восторженность сыном маминой подруги при неготовности создать своему ребёнку те же условия, что создаёт та самая мамина подруга для своего сына, и про сравнения с талантливыми детьми из ленты новостей одновременно с отказом своему ребёнку в том, чтобы купить ему инструмент для музыкальной школы, возить его на соревнования или оплачивать подготовку к поступлению в школу искусств, и про перекладывание на детские плечи недетской ответственности, не наделяя при этом достаточной властью, и многое другое. Жуткое сообщение: тебя будут любить только таким, каким тебе никогда не стать. Гарантия того, что маленький человек будет постоянно вариться в стыде. Здорово, если такому ребёнку удаётся найти для себя среду, альтернативную предложенной. Очень грустно, когда ребёнок стыдит себя ещё и за то, что нашёл такую среду и пытался как-то бороться с условиями среды предложенной.

странство, где ты ощущаешь своё влияние на мир и других, но без крайностей всевластия или ничтожности. Пространство, где можно договариваться, сотрудничать, позволять миру, позволять другому влиять на себя, не теряя себя при этом. И тогда мир постепенно перестанет быть местом, где в любой момент может повториться та самая история, а станет местом, где возможно множество самых разных историй. Приглашаю вас в индивидуальную терапию, а также в свою группу «Что за люди?» с 26 февраля и до конца мая, раз в две недели вечером по четвергам. Telegram: +79217102857, mar4iks@yandex.ru