компульсивный постмодерн

Точно также и в случае со структурой личности человека: все определяется тем, к чему он стремится. То есть если ему действительно хочется понять что-то, найти что-то удивительное, новое и что-то красивое, то его сложно будет остановить, он будет продолжать искать снова, и снова, и снова. Человек, который хочет чего-то другого, например, денег, или славы, или признания, может действительно остановиться в том смысле, что когда он получит то, что ему хочется, он может оказаться в смысловом вакууме и остановиться в нем. Но чаще всего все это очень сложно и состоит из множества разных составляющих частей. И вот это множество частей формирует архитектуру личности комплексно. Точно так же, как в случае происхождения языка, который, скорее всего, появился не как что-то единое из одной точки, а как сплав нескольких причин. Точно также и каждый человек, и все, что он делает — это все-таки не продукт единой мотивации, а продукт синтеза этих мотиваций. Просто есть что-то доминирующее, есть что-то, что присутствует только как оттенок, но в конечном итоге всегда есть множество переплетающихся причин и следствий. То есть это не одна цепочка, это целая сеть.

То есть если ты слишком уверен в себе, выше вероятность того, что ты не будешь учиться, хотя и не всегда. А в случае, когда ты не уверен в себе, когда ты все оцениваешь так, что ты недостоин, что ты не сможешь, здесь есть большая вероятность, что ты начнешь работать над собой. Ну или, опять же, есть «темный путь» — ты можешь отказаться от этого и ничего не делать. Это все очень сложно переплетено, а еще есть слои самообмана и попыток компенсировать травмы, защититься от боли, есть страх и борьба с ним, которая всегда идет с переменным успехом. За каждой уверенностью может стоять уязвимость и страх, а самокритика и предвзятость к самому себе могут быть позой и способом набить себе цену. А еще есть множество эмоций и смыслов, и соответствующих им мотиваций. Мотивации порождают структуры, которые обслуживают эти эмоции и смыслы, и форма этих структур определяется тем. Что именно они обслуживают. Влияние произведений искусства завязано на понятность, способность вызвать эмоцию и новые смыслы, которые могут создавать новые структуры в мышлении и порождать новые мысли. При этом любое искусство – это, в первую очередь, форма общения людей друг с другом, это буквально сообщения. Поэтому и природа самих людей определяется теми же тремя факторами – способностью понимать, уникальным спектром эмоций и механизмов их появления, а также архитектурой усвоенных смыслов. То, насколько человек способен что-то создавать, зависит от того, насколько он не удовлетворен. Насколько ему недостает понимания того, что происходит? Насколько ему недостает красоты? Насколько сильна его жажда понять и познать? И парадоксальным образом это еще почему-то завязано на умение понимать, то есть на интеллектуальный потенциал. Человек, который может понимать больше, с большей вероятностью будет и производить что-то новое. Вероятно, дело в том, что у него больше шансов заметить что-то незавершенное и скрытое. Здесь нужен в плане эмоций какой-то надрыв, какая-то уязвимость, уязвленность, недостаток, который будет создавать сильную эмоцию - двигатель для действий. Нужен сильный интеллект, чтобы уметь это делать продуктивно, быстро и мощно. И нужна структура в мышлении, которая имеет какие-то незаполненные вакуумы, какая-то идеологическая прошивка, которая будет заставлять искать ответы, которая будет создавать пространство для вопросов. То есть будет создаваться такая архитектура личности, которая сама по себе будет направлена на то, чтобы искать ощущение понимания и красоты. Должна быть какая-то тяга. В этом смысле эмоции связаны с архитектурой усвоенных смыслов. Архитектура создает и пространство, и эмоциональную составляющую. И вот из этого комплекса пространства и эмоциональной составляющей создается движение. А интеллект в этом смысле является как бы мощностью, которая определяет скорость этого движения, его эффективность, то, насколько быстро происходит заполнение. При этом удивительно еще то, что когда возникают вот такие особые лакуны, когда архитектура создает пространства, куда стремится мысль и которые она стремится заполнить, в таких структурах почему-то не бывает завершенности. То есть человек все время что-то ищет, ищет, ищет — это все расширяется и расширяется. Чем дальше он идет, тем больше вопросов возникает. И в этом плане то, что говорилось раньше про удовлетворенность собой, видимо, не привязано к вот этой архитектуре, которая создает пространство для вопросов и для жажды. Ведь все зависит от мотивации. То есть тот результат, который человек получает в ходе своей работы, зависит от той мотивации, которая эту работу запустила. Это относится буквально ко всему, что делает человек: к тому, как работает культурный код, как работают идеологические установки, мораль, какие-то смыслы, идеи. Они все определены той мотивационной составляющей, которая их породила, потому что они ее обслуживают.

По большей части человек живет жизнь на автомате. Вспышки осознания происходят редко. В каком-то смысле мы все почти всегда плывем по течению, не задумываясь о том, как мы можем свернуть, где вообще есть развилки, как можно выбрать что-то. Но если все же мы доходим до этого, то здесь срабатывает что-то вроде «случайной свободы». То есть свобода воли в этом контексте — это не какое-то изначальное свойство человека, а случайное ощущение, которое дает возможность выбрать. Нужно заметить, что ты свободен — и тогда ты сможешь выбирать. И вот когда все-таки такие моменты происходят, есть несколько факторов, определяющих нашу жизнь. Первый фактор — это то, как мы оцениваем свои шансы на успех, на то, что получится реализовать то, что нам хочется. Вот мы плывем по привычному руслу и видим поворот, и нам туда хочется. Шанс того, что мы попытаемся туда свернуть, зависит от того, насколько мы оцениваем свои шансы, что у нас получится это сделать. В каком-то смысле это можно называть самооценкой. Вернее, это буквально то, что называют самооценкой. И тут же есть сразу второй фактор. Этот второй фактор заключается в том, как мы относимся к риску, как мы относимся к тем шансам, которые видим. То есть если первый аспект определяет то, как мы оцениваем свои шансы на успех, то второй аспект определяет то, как мы решаем - решаем ли мы действовать в соответствии со своей оценкой. И вот эта вторая составляющая реже берется во внимание. То есть часто можно услышать мысль о том, что самооценка определяет, насколько ты способен добиться желаемого. Но это как будто бы только один момент (который работает, кстати, больше всего в вопросе воздействия на людей). Второй момент — это как раз готовность к риску, толерантность к риску, буквально смелость. И в каком-то смысле она может быть даже более важна, чем оценка своих шансов. Потому что да, если ты выше оцениваешь свои шансы, то выше вероятность, что ты все-таки повернешь. Но это в каком-то смысле получается самообман, потому что завышенная самооценка — это иллюзия, которая застилает тебе глаза, и тогда ты не боишься. А как будто бы правильнее — осознавать, куда ты идешь, и при этом идти все равно через страх. Поэтому иногда бывает так, что человек вроде бы и с завышенной самооценкой, но он боится ошибок, он перфекционист (и это, кстати, почему-то часто связано). То есть человек вроде бы высоко оценивает свои шансы на успех, но ничего не делает и не поворачивает, потому что боится, что не получится сделать идеально. Получается парадокс: он оценивает свои шансы пятьдесят на пятьдесят, но для него это слишком мало, ему нужно больше. А другой человек видит мизерный шанс того, что у него что-то получится, но все равно хватается за него. Может быть, в том числе потому, что недостаточно ценит самого себя, и у него высокая толерантность к риску, потому что он не боится ошибиться, потому что он уже прошел через поражение. А еще можно вспомнить, как часто мы видим, что люди, уверенные в себе, высоко оценивающие свои шансы на победу, почему-то оказываются на обочине жизни, а те, кто не верил в себя, при этом все равно достигают чего-то. Это можно связать с еще одним аспектом, который существует как что-то третье. Есть еще, помимо самооценки, самодовольство - самолюбование и удовлетворенность собой. Они очень похожи, но все-таки немного разные. Есть то, что заставляет тебя остановиться: когда ты достиг какого-то небольшого успеха, ты можешь удовлетвориться им и застыть в самолюбовании, в наслаждении этим успехом, и не двигаться дальше. Это один из рисков, которые встречаются на каждом жизненном пути. И это не самооценка и не смелость, а что-то другое, связанное с мотивацией. При этом самоудовлетворенность и самооценка отчасти все же связаны, потому что и то, и другое определяет, насколько ты будешь готов вкладывать усилия в обучение.

В этом контексте, возможно, единственное действенное решение заключается не в поиске разгадок и причин, а в осознании существования внутренних триггеров и закономерностей. Человек представляет собой тонкую систему рычагов и противовесов. Если удастся найти именно то место, где нужно приложить небольшое усилие — тот самый один процент, — то, возможно, вся система изменится, и последствия старых событий начнут постепенно исправляться. Интересно, что это тонкое место почти никогда не совпадает с тем объяснением, которое мы даем себе про прошлое. Да, когда‑то все началось с того самого детства, которое не удалось. Возможно, тогда, в тот момент, можно было бы многое исправить, если бы человеку дали шанс просто пожить ребенком. Но теперь этот исходный узел спрятан под слоями новых связей, поворотов, защит, привычек. Вроде бы формально все еще идет оттуда, но прямая дорожка давно заросла, изогнулась, потерялась. И чем сложнее становится эта цепочка, тем меньше смысла остается в идее «отработать» именно прошлую причину. Мало знать «схему» проблемы. Инструмент для починки не связан с ней прямо, ты не можешь эту схему свернуть в бумажный гаечный ключ и им все починить. Значит, нужен другой способ смотреть на себя. Не как на загадку, которую надо разгадать по биографическим фактам, а как на живую систему, которую можно наблюдать в настоящем. Не спрашивать только «откуда взялась моя проблема», а всматриваться в то, как сейчас устроены мои реакции, мои напряжения, мои повторы. Откуда идет внутренний «скрип» – не в метафорическом прошлом, а прямо здесь, в сегодняшнем поведении, в том, как я строю день. Поэтому здесь требуется иной подход — не рациональный, аналитический, а скорее интуитивный. Нужно видеть всю систему целиком, чувствовать её внутреннюю динамику, прислушиваться к себе. Настоящая мудрость, видимо, и заключается именно в этом: не в том, чтобы разгадать, почему у человека проблемы, не в том, чтобы объяснить их через прошлое, а в том, чтобы, глядя на текущее состояние, на поведение, на реакции — уловить, где именно что-то зажато, где происходит сбой, где слышен внутренний «скрип и треск». Нужно чуть-чуть сдвинуть конструкцию так, чтобы перевести систему в другой режим, пусть и такой же энергосберегающий и на 99% несвободный, но менее уязвимый, болезненный и нестабильный. Правда, это сложно. Это такая же редкость, как талантливые костоправы. Большинство попыток «вправить кость» будут бесполезны, а то и вредны.

Проблема с различными объяснениями, ответами и разгадками в решении задач кроется в том, что чаще всего они предполагают исправление чего-то неправильного до «идеального» состояния. Но в отношении живого это почти всегда невозможно: живые системы нелинейны и хаотичны по природе. Есть соблазн: кажется, что если мы нашли «корень», то сейчас все поправим и доведем до идеала. Но жизнь – не вещь, которую можно положить на стол, разобрать, заменить бракованную деталь и собрать заново. Это непрерывный процесс, и именно поэтому его нельзя «исправить» в строгом смысле слова. Например, у какого-либо человека не было полноценного детства — оно закончилось слишком рано. Из-за этого во взрослой жизни у него трудности. Можно проанализировать его состояние, определить причины, сказать: вот источник всех проблем — слишком раннее взросление, отсутствие детства, человеку пришлось слишком рано брать ответственность, и это оставило след в его психике. Но на то это и след: невозможно вернуться в прошлое и сделать так, чтобы у него появилось заново прожитое, полноценное детство. Прошлое нельзя просто, как деталь, заменить на исправное. И также не получится заменить что-то в настоящем, без путешествий во времени, потому что жизнь — это процесс, который нельзя приостановить. Нельзя просто взять, остановиться, радикально изменить всё и начать заново. Проблема подходов, предлагающих постепенное самоусовершенствование, заключается именно в этом: есть уже существующая внутренняя структура, которая привыкла функционировать определённым образом. Каждое изменение обходится чрезвычайно дорого, требует усилий, потому что вмешательство в устойчивую систему вызывает сопротивление. Невозможно просто переставить элементы этой системы — условно говоря, «выдернуть колонну и поставить её в другое место», не обрушив всей конструкции. Жизнь не позволит сделать это без последствий: внутренние процессы словно сами восстанут против изменений, защищая систему, они попытаются вернуть всё на прежние позиции. Поэтому человек, например, страдающий от своих привычек, не может просто взять и избавиться от них: в его организме, а точнее — в его психике и поведении, уже существует устойчивая структура, поддерживающая текущее состояние. В ней есть внутренние взаимосвязи, неочевидные причины, по которым человеку «нужно» быть именно таким. Даже если ты докопался, нашёл ответ, что вот у человека не было детства, что если бы оно было, все было бы идеально, ты не можешь взять и запустить ему детство заново. Ты не только не можешь вернуться в прошлое, ты и сейчас этим ничего не добьешься, поезд ушел, «перехотелось», решение теперь другое. Дело даже не в том, что он сейчас другой человек, у него другие структуры в мозгу, он по другому это будет ощущать. Ты просто не можешь ему так обустроить жизнь, чтоб он начал жить детство без ответственности, чтобы о нём кто-то заботился, как о ребенке. У него нет на это денег, нет возможностей. Уже есть устоявшаяся структура, где каждый момент каждая деталь, она вот работает таким образом, чтобы человек только не захлебнулся в жизни. Простор для свободы очень маленький. Как будто мы почти полностью погружены в воду и тратим 99% сил только на то, чтобы не утонуть. А наш «выбор», наши осознанные решения – это тот самый 1% над поверхностью, крошечный запас маневра. Внешние обстоятельства и те самые 1% свободы постоянно забрасывают нас в новые водоемы, более спокойные или бурные, на время мы тонем или, наоборот, облегченно вдыхаем полной грудью, но потом, и из улучшившихся, и из ухудшившихся условий возвращаемся в знакомый режим, в котором мы на 99% заняты удержанием головы над водой. Так устроена психика, на принципах экономии. Без практики навыки и силы атрофируются, в стрессе – снова растут. Все адаптировано. Это как экономное производство, где вместо стальных прутьев с чудовищным запасом прочности в конструкции используют какие-нибудь пластиковые трубки, прочности которых хватает впритык.

Главная функция мозга — не реагировать на всё подряд, а вытормаживать. У животных это работает кратко, в кризисах (крик ужаса, брачные ритуалы). У человека торможение становится постоянным — основой речи и сознания. Ультрапарадоксальное состояние (слияние "беги" и "замри") — биологическая база языка. Сознание — не "просветление", а хроническая патология торможения. 11. Диспластия и истина как яд Диспластия — слияние двух противоположных стимулов в один, когда контрсуггестия проваливается. Истина — такая диспластия: она не отражает мир, а парализует сомнение, вызывая экстаз или фанатизм. От ритуального транса к логике — эволюция инструмента внушения. Это делает науку и идеологию формами древней суггестии. И это резонирует с ранними представлениями об истине как об ощущении понимания, а не о достоверности (при этом позднюю идею истины как достоверности можно рассматривать как результат путаницы: в таком представлении ощущение смешивается с одним из инструментов, которым можно его вызвать). 12. Логика как суггестия в квадрате Формальная логика Аристотеля — идеальное оружие: связный текст убеждает сам себя, не нуждаясь в риторике или силе. Письмо усиливает эффект — его нельзя перебить. Медиа сегодня продолжают эту цепь: алгоритмы навязывают сигналы, блокируя личную контрсуггестию. Это перекликается с древними идеями о том, что и логика, и этика – это, в первую очередь, виды риторики, подходы, способы убеждения в споре, а не сферы знания. 13. Пересечения с другими сферами Тут можно увидеть пересечение с другими концепциями, например, с психоанализом: суггестия ≈ "наслаждение" Лакана (болезненная одержимость), контрсуггестия ≈ сопротивление. В Марксе классовая борьба — суггесторы vs контрсуггесторы. Даже конспирология — поиск скрытого "палеоантропа" за событиями. Эти идеи связывают биологию, историю и современные медиа в единую схему вечной войны сигналов. 14. Сознание как сцена вечной «войны за слова» В сумме мысли выше дают такую картину: • Человек — это животное, у которого врождённые рефлексы разрушены травмой внушения. • Язык — это система внешних рефлексов, созданная, чтобы блокировать и искажать первичный смертельный сигнал. • Культура, мораль, религия, наука, политика — разные формы организации суггестии и контрсуггестии на массовом уровне. Такая схема универсальна, она одинаково объясняет: • почему толпа подчиняется лозунгу; • почему запреты рождают ритуалы и образы; • почему истина так часто сопровождается опьянением и фанатизмом; • почему психические расстройства выглядят как искажённые, но логичные попытки защититься от чужих слов. Все, что было выше – идеи Бориса Фёдоровича Поршнева (1905–1972) и его современные интерпретации. Б.Ф. Поршнев – это советский историк-марксист, специалист по истории Франции, социальный психолог и мыслитель, который в поздних работах попытался заново объяснить происхождение человека, языка и сознания. Его главный труд «О начале человеческой истории (проблемы палеопсихологии)» — междисциплинарная попытка связать антропологию, физиологию высшей нервной деятельности, историю и философию в единую картину антропогенеза. В академической науке эта картина осталась маргинальной, но по глубине и смелости она – как миф с темными, пугающими и завораживающими откровениями о человеке. В каком-то смысле, этот миф сам работает как суггестия, про которую он рассказывает. И не важно, насколько идеи Поршнева близки к истине, они, в первую очередь, представляют собой увлекательную, захватывающую историю, и в этом смысле являются «истиной» - тем, что удачно и точно угадывает расположение кнопок на комбинации восприятия человека и контекста науки и культуры и наживает на них. В этом смысле идеи Поршнева – как заедающая мелодия или пьесы Шекспира. Не важно, что все это выдумка.

Чтобы снять его, сообщество изобретает ритуал: боль, жертва, танец, экстаз. Табу меняется на ритуал, запрет — на боль. Это и есть первая «метафора»: одно действие символически подменяет другое. Такой обмен одновременно: • возвращает возможность жить дальше после травмы; • закрепляет в памяти сам факт запрета и его опасность. Суть этой мысли в том, что мораль, религия и даже логика он выводит не из абстрактных норм, а из очень телесной схемы: запрет → накопление ужаса → разрядка через боль и символ. 6. Образ и воображение как побочный эффект запрета Ещё одна мысль: воображение — это не «дар» и не украшение жизни, а побочная реакция на запрет. Если к объекту нельзя прикоснуться, психика ищет замену: другой предмет, похожий контур, тень, рисунок на стене. Рефлекс достраивает этот «заместитель» до целостного образа, и возникает галлюцинаторное присутствие того, чего нет. Так появляются: • образы животных-покровителей и тотемы; • первые рисунки в пещерах как «застывшие галлюцинации»; • внутренние фантазии как способ обойти запрет. Животным воображение почти не нужно: они рационально реагируют на реальные стимулы. Человек — существо, вынужденное жить в мире образов, потому что его первичная реальность была слишком травматична. Отсюда вывод: искусство, религия, миф — не «украшения» практической жизни, а механизм выживания психики. 7. Человек как одомашнённая жертва и тоска по хозяину И тут все становится еще мрачнее, происходит инверсия привычного сюжета «человек одомашнил животных». Можно предположить, что сначала не люди приручили зверей, а некие хищные гоминиды одомашнили наших предков, отбирая самых внушаемых и послушных. С исчезновением этих хищников люди остались как бы «без хозяина», но с глубоко вживлённой установкой подчиняться чужому сигналу. Человек по структуре — меланхолик. Внутреннее чувство пустоты, тяга к сильной власти, поиск «старшего», которому можно всё отдать, — это не просто социальный навык, а память о положении жертвы по отношению к хищнику. Даже любовь и самопожертвование можно трактовать как утончённые формы этой древней готовности «быть съеденным». Но при этом тут же можно сказать, что парадоксальным образом жертвы, «неоантропы» — это «новые люди», чья воля — не разрушающая, а созидающая сила, направленная на обретение и удержание баланса жизни. Следующая ступень эволюции — сильный, добрый и созидательный неоантроп, новый человек. Такое видение явно резонирует с идеями Ницше. 8. История письма и медиа как усиление внушения Тут нужно выделить особую роль письма. Устной речи ещё можно сопротивляться: перебить, осмеять, исказить. Письмо же «молчит», его нельзя перекричать. Оно фиксирует внушающий знак во внешнем мире и тем самым делает его почти неуничтожимым. Позднее к этому добавляются печать, школа, массовая грамотность, а сегодня — электронные медиа. Всё это можно рассмотреть как цепочку всё более мощных машин суггестии: от голоса шамана до новостной ленты и социальных сетей, которые непрерывно нагружают психику сигналами, не оставляя пространства для спонтанной контрсуггестии. Здесь его идеи неожиданно выходят в зону современных технологий: усиление нейроинтерфейсов, прямое воздействие на мозг означают, что граница между «внешним» внушающим сигналом и «внутренним» миром может быть размыта почти до нуля. Это выглядит как возвращение к исходному положению жертвы перед хищником, только с гораздо более тонкими средствами контроля. 9. Непроизвольные рефлексы как основа психики Вся эта система опирается на павловскую школу и Ухтомского: любой рефлекс в мозге сопровождается "анти-рефлексом" — торможением. Обычное поведение возможно только потому, что мозг постоянно подавляет неактуальные импульсы. "Непроизвольные рефлексы" вроде внезапного почёсывания — не случайность, а прорыв скрытого торможения. Это объясняет, почему человек так уязвим к стрессу: его психика — не возбуждение, а вечная работа по подавлению. 10. Торможение важнее возбуждения

1. Человек рождается не из прогресса, а из ужаса Обычная эволюционная схема говорит: обезьяна постепенно умнела, училась трудиться, говорить, и так возник человек. Тут можно предложить другое. В основе человеческого сознания стоит катастрофа: столкновение наших предков с особым хищником — «палеоантропом», который умел вводить жертву в ступор криком или жестом. Этот сигнал не просто пугал, а «ломал» обычное поведение: вместо «бей или беги» наступало оцепенение. Главная мысль: человек возникает как потомок одержимой, парализованной жертвы, а не как уверенный победитель. Наше сознание — след устойчивого патологического состояния нервной системы, когда два противоположных импульса («беги» и «замри») сливаются и вызывают торможение. Это переворачивает привычную гордость за «венец природы»: мы — результат травмы. 2. Язык как защита, а не средство общения Второй радикальный шаг: язык появляется не для «передачи информации» и не для сотрудничества, а как способ защититься от разрушительного внушающего сигнала. Хищный крик или жест вгонял предка человека в «ультрапарадоксальное состояние» — болезненный ступор. Выживали те, кто умел «сломать» действие этого сигнала. Как это сделать? Искажением. Это называется контрсуггестией: вместо того чтобы пассивно подчиниться внушению, организм начинает порождать собственный бессмысленный крик, нелепое движение, «неадекватный» рефлекс. Постепенно эти «срывы» закрепляются, оформляются в устойчивые звуки, которые можно повторять. Так из крика ужаса возникает цепочка звуков, а из неё — слова. Из этого вырастает почти мистический тезис: изначальная функция речи — не понимание, а непонимание, разрыв прямого канала внушения «хищник → жертва». Язык — не мост, а защитная стена из сигналов. 3. Суггестия и контрсуггестия: скрытый мотор истории Из этого можно построить всю историю человечества как борьбу двух сил: • суггестия — одностороннее внушение, которое парализует и подчиняет; • контрсуггестия — активное сопротивление внушению через искажение, замену, «забалтывание». Сначала суггестия — это крик хищника, затем — речь вождя, заклинания жреца, приказы начальства, лозунги власти. Контрсуггестия — это ответные крики, шутки, магические ритуалы, ересь, критика, ирония, бред, научное сомнение. Всё многообразие культуры можно свести к бесконечной войне этих двух механизмов. Важность этого хода в том, что привычные понятия «идеология», «пропаганда», «революция» сводятся к очень простой нервной схеме. История — не абстрактный прогресс идей, а конкретная борьба за то, кто будет внушать и кто будет искажать услышанное. 4. Власть как монополия на внушение Отсюда следует ещё одна идея: социальная и классовая власть — это всегда асимметрия в доступе к суггестии. Господин — тот, кто может внушать и сам почти не подвержен внушению; подчинённый — тот, кто вынужден слушать и реагировать. В архаических обществах эта власть была почти буквальной — в виде крика, ритуала, жертвоприношения. В Новое время она маскируется под рациональные структуры: закон, наука, бюрократия, рынок. Но суть та же: одни определяют, какие слова считаются «истиной», другие обязаны этим словам верить и подстраивать своё поведение. Здесь же появляется его парадоксальное понимание истины. Истина — это не «отражение реальности», а особая форма суггестии, которая пробивает защитный шум и приводит к состоянию экстаза или фанатичной убеждённости. Логический довод, который невозможно опровергнуть, по силе воздействия мало отличается от колдовского заклинания: он лишает возможности возражать. 5. Табу, боль и ритуал как первая «логика» Тут можно расширить схему до самых древних форм культуры. Вначале возникает табу — голый запрет «нельзя», ещё без объяснения причин. Запрет блокирует естественную реакцию (взять, съесть, вступить в контакт). Это создаёт внутреннее напряжение.

Я много раз пытался найти нормальное объяснение того, как работает теория хаоса. Но все, что я находил, либо было сделано знающими людьми и целиком состояло из математики, либо было сделано незнающими и в итоге было как-то поверхностно. Поэтому я собрался с духом, обложился книжками и нейросетями и решил сделать такое объяснение сам (насколько хватило понимания). Хаос — удивительная вещь. В том смысле, который тут имеется в виду, это вовсе не беспорядок и не случайность. Это ДЕТЕРМИНИРОВАННЫЙ, УПОРЯДОЧЕННЫЙ хаос — особая система, живущая по необычным правилам. Удивительное явление макромира, которое невозможно объяснить редукционистски, хотя оно и является материальным. И это само по себе поражает. Хаотические системы лежат в основе множества природных процессов: погоды, турбулентности, и, что важнее всего - всего, что касается жизни и эмерджентности. Удивительно, что о хаосе говорят так мало. Хотя, возможно, это и неудивительно — тема довольно сложная. Чтобы в ней разобраться по-настоящему, требуется много времени и усилий. Даже после долгих размышлений и изучения, я не уверен, что понял хаос до конца и что объясню его правильно, но, по крайней мере, я попробую. https://docs.google.com/document/d/1_1WOqc0kHAGGNv7_45lsw1Kt67NkPKqwW323Rbs-gfs/

Отчаяние в этом свете – не моральная слабость и не чисто «психологическое» состояние, а динамика системы, которая, столкнувшись с неподдающимся контролю миром, переходит в режим самосохранения. Вера и надежда – это способы удержать систему от падения в этот крайний режим, иногда с помощью религиозного языка, иногда – с помощью терапевтической практики, иногда – через самый простой, но мощный опыт: кто‑то однажды вынул тебя из воды, когда ты уже почти сдавался.