Школа Здоровье Эльвира Булнова

Он потянулся мысленной рукой, чтобы снять светильник со стены внутреннего чертога, но почувствовал — пока рано. Ладно, — подумал он без досады, — как есть. Наверное, Лес приготовил для меня ещё много чудес, пока я учусь разговаривать со своей Избушкой. И впервые за всю свою жизнь Путник испытал чувство, которого не знал раньше. Это была ЯСНОСТЬ. Не просто отсутствие боли в теле, а ясность в сознании. Простор. И лёгкий, уверенный творческий полёт мысли, который больше не натыкался на внутренние завалы. Мудрость главы: Самое долгое и важное путешествие человека лежит не во внешних землях, а в дебрях его собственного сознания. И первый шаг в этом путешествии — остановиться, заткнуть уши от шума мира и позволить тишине внутри навести свой порядок.

Глава 5. Светильник в тёмном углу И стал Путник думать. Не так, чтобы напряжённо сжимать виски, пытаясь выжать из себя мысль. Нет. Он просто сидел и смотрел в Лес. А где-то фоном, сквозь приоткрытое окно, слышал его бесконечную, удивительно приятную симфонию — шелест, щебет, скрип ветвей. Долго ли, коротко ли это продолжалось — нельзя сказать. Но в сознании Путника стали происходить удивительные вещи. Физически он никуда не двигался, но путешествие внутри самого себя было таким масштабным, что «ни в сказке сказать, ни пером описать». Это было настоящее кругосветное плавание по морям собственной памяти. За тридцать лет он накопил немыслимую свалку разрозненных знаний, обрывков чужих фраз, ярких картинок с экранов, обид, восторгов и советов. Всё это грузилось в него ежедневно, как в амбар, но никогда не сортировалось. Он мало и плохо спал — а ведь именно во сне сознание обычно раскладывает всё по полочкам. Перед сном он наедался новостями из гаджетов — а ведь тишина перед сном и есть лучшая уборщица. Свалка росла, превращаясь в завал. И постепенно, через свою Избушку, Путник начал видеть и слышать мир избирательно, криво. Услышит какую-нибудь новость — и тут же его оконца-глаза начинают фильтровать всё, что видят, а дымоходы-уши — всё, что слышат, подстраиваясь под неё. Картина мира становилась однобокой, плоской, как выцветшая гравюра. «Она и так неполная у нас, Избушек, — думал Путник, — не то что у целого Леса. Там пчёлы видят узоры на цветах, невидимые нам, а совы слышат шелест мышиной лапки за версту. А у меня из-за завалов и вовсе остались одни обрывки». А теперь, в лесной тишине и в состоянии бодрого, спокойного созерцания, эти внутренние завалы начали потихоньку рассасываться и сортироваться. Не по его воле — процесс шёл сам собой, как тает лёд под первым весенним солнцем. «Наверное, в этом есть какая-то великая тайна, — размышлял Путник. — Никто до конца не знает, как это работает». Он просто сидел. А в его голове кипела невидимая работа. События прошлого, как ожившие буквы, сами раскладывались по ящикам внутренней библиотеки. Они сортировались, объединялись в смысловые пары, анализировались, сличались с новыми впечатлениями. Обрывки классифицировались, безымянные чувства обретали имена. Из хаоса стали проступать зависимости, причинно-следственные цепи, алгоритмы поступков и даже странные, удивительные закономерности. Путнику казалось, будто в тёмном углу его сознания то тут, то там вспыхивают и мерцают огоньки. Они перемещались, сливались, образовывали на мгновение причудливые узоры — то геометрические фигуры, то подобия знакомых лиц. То становились ярче, то угасали. И в конце концов, когда внутренний шторм утих, в центре этого умственного неба проявилось едва заметное, но устойчивое очертание второго пятилучевого светильника. Он назывался КФ — «Когнитивные Функции». Его пять лучей носили имена: Восприятие, Память, Внимание, Мышление и Речь. Вот они — те самые лучи, постоянное развитие которых и делало Путника не просто Избушкой, а Человеком. Существом, способным не только чувствовать боль стен, но и моделировать в уме образ будущего Храма, выстраивать шаги к нему и даже нащупывать его смысл. Пока Путник был лишь «очень занятым Хозяином», этот светильник не светился, лишь тускло тлел. Функции работали вполсилы, на автопилоте. Но теперь… Теперь он сиял изнутри ровным, ясным светом. Путник смотрел на Лес и дивился, как будто видел его впервые. Он замечал оттенки зелени, игру света и тени, сложную архитектуру переплетённых ветвей. Его взгляд, отточенный новым зрением, будто простирался и за пределы видимого Леса — в будущее, в возможности. Он уже не мог сказать наверняка, видит он это или воображает — граница между этими состояниями стала тонкой и прозрачной.

Мудрость главы: Исцеление начинается не с грандиозных подвигов, а с трёх простых вещей: впустить свет, научиться дышать и попросить чистый глоток воды. А первый огонёк надежды всегда зажигается в самом тёмном углу.

Глава 4. Солнце, Воздух и Вода Каждое утро, когда Путник совершал свой новый ритуал, свежий воздух врывался в Избушку, наполняя её до самых тёмных уголков. И постепенно, день за днём, смутные запахи сырости и забытья стали растворяться, будто и не было их вовсе. Сквозь чистые стёкла проникло солнце. Его тёплые, настойчивые лучи принялись иссушать сырую плесень на стенах, а солнечные зайчики, словно живые золотые монетки, затанцевали на потемневших брёвнах, играя в пятна света. Окна-глаза, долгое время привыкшие к полумраку, понемногу учились смотреть на мир без слёз. И — о чудо! — Путник заметил, что краски внутри Избушки заиграли по-новому: дерево стало теплее, ткань занавески — ярче. От этой проникшей в дом свежести, от ритма дыхательной гимнастики, в самом Путнике родилось новое, физическое желание — не умственное, а телесное. Ему захотелось чистой родниковой воды. И зелёной, сочной еды, от которой во рту возникает лёгкая горчинка жизни. И он совершил второй в своей новой жизни смелый поступок — попросил. Попросил друзей, прежних товарищей по лесным скитаниям, помочь: наносить воды из источника, принести зелени из леса. Не хитрил (проявлял дипломатию), не ставил ультиматумы (обижался), не ныл, вызывая жалость, а попросил. Прямо, просто и искренне. Друзья немало удивились. «Мало того, что он просить научился, — шептались они, — да ещё и воду простую пить стал! А зелень… да это ж для травоядных! Что-то с ним не так». В их представлении Путник явно «головой заболел». Они и не догадывались, что он и вправду заболел — но не головой, а своей Избушкой. А голова его, наоборот, день ото дня становилась яснее и здоровее. Он и сам пока не знал, что интуитивно отыскал один из лучей пятилучевого светильника мудрости, имя которому — «Профилактика». И луч этот назывался просто: «Солнце, Воздух и Вода». Только заметил он, как после недели такого нового уклада, в правом переднем углу его горницы, в самой тёмной и холодной точке, зародился и замерцал крошечный, тёплый огонёк, будто первая искра в потухшем очаге. Друзья пришли. Им пришлось изрядно потрудиться, расчищая давно забытый, заваленный хворостом родник. Тяжело было, непривычно — но друг попросил. Они наносили воду в большой ушат, справлялись о здоровье: «Не заболел ли?». Ведь Избушка как стояла на месте, так и стоит — а в их мире неподвижность считалась не болезнью, а отдыхом-счастьем. Путник пожаловался на боль, что всё ещё жила в стенах. Друзья искренне посочувствовали и дали проверенный совет: «Отвлекись! Кино посмотри, в игрушку поиграй. Ты ж снадобья пьёшь? Ну и отлично — значит, можешь продолжать развлекаться». Путник лишь хитро прищурился, но… попробовал. Посмотрел одно кино, второе, начал третье — и вдруг ясно, как удар колокола, осознал: «Что я делаю? Вместо того чтобы размышлять о своей жизни, искать свои смыслы, я снова топлюсь в чужих, выдуманных историях. Это тот же самый побег, только в новой упаковке!» И он выключил экран. Навсегда. А тем временем, от регулярного глотка чистой воды после дыхательных упражнений и от большого количества зелёной еды, в недрах Избушки началась тихая революция. Зловонные завалы в подвале стали понемногу, через невидимые подземные ходы, растворяться и уходить в глубь Леса. Лес, великий переработчик, не мог справиться с этим мусором сразу — процесс шёл медленно, почти незаметно. Но он шёл. И это наполняло Избушку тихой радостью, которую чувствовал и Путник. Боль ещё жила в ней, напоминая о себе при каждом неловком движении, но ощущение каменной тяжести, давившей на фундамент, стало понемногу отступать. И от этой новой лёгкости Избушка, сама того не замечая, начала потихоньку переминаться с ноги на ногу, будто пробуя давно онемевшие конечности. Глядя на это, Путник впервые за долгое время почувствовал в груди не тоску, а твёрдую, тихую надежду. Надежду на то, что когда-нибудь, не в сказке, а наяву, его Избушка всё-таки повернётся к Лесу своим ликом — передом, окнами навстречу солнцу, а дверью — навстречу новым дорогам.

Глава 3. Первое дыхание Проснувшись, Путник впервые за долгое время почувствовал себя отдохнувшим. Не лёгким — нет, груз ошибок и боль в ногах никуда не делись. Но в нём появилась тишина, необходимая, чтобы наконец услышать. И он решился поговорить со своей Избушкой.Он сел на край кровати, устремив взгляд в одну точку на покосившейся стене, и мысленно, снова и снова, стал произносить одну и ту же простую фразу:— Избушка… прости меня. Я не знаю, что делать. Подскажи мне. И в этот самый миг снаружи застучал по стёклам дождь. Сперва редко, потом чаще — ровно, мерно, как слёзы. Казалось, плакала и Избушка, и сам Лес, откликаясь на его мольбу. Избушка ведь давно стояла к Лесу задом-дверьми, и только окно его горницы смотрело в чащу. Дождь шёл и шёл, и конца ему не было видно. Но он был не бурным, а тихим, печальным и ласковым — таким, после которого хочется не прятаться, а вдыхать. И постепенно, капля за каплей, дождь стал стихать. Сквозь мокрые стёкла Путник увидел Лес. По-настоящему увидел. Заметил, как шелестят, сбрасывая дождевую воду, листья на ветру. И ему отчаянно захотелось их услышать. Раньше он не замечал ни листьев, ни деревьев. В его глазах-окнах, закопчённых дымом суеты, не отражалось ничего живого — только мерцание экранов да чужие картинки. В этот миг его накрыло острое, почти физическое желание — ощутить полноту жизни. «А какая она?» — подумал он. И тут само собой пришло выражение: «Дышать полной грудью». Да ведь это одно и то же! Полнота жизни и есть это дыхание — свободное, глубокое, без преград. Путник потянулся к раме и распахнул окно.В горницу пахнуло свежестью — той самой, пахнущей дождём, землёй и омытой хвоей. Воздух был настолько чист и ярок, что у Путника на мгновение закружилась голова. «Конечно! — воскликнул он. — Дыхание! Моя Избушка хочет дышать!» Охваченный порывом, он распахнул все окна и двери. Но вместо ожидаемой благодати в комнаты ворвался ветер, поднявший с полов клубы пыли, занесённые листья, а из зияющего люка в подвал, где гнили завалы старого мусора, потянуло едкой, тошной вонью. Радость сменилась болью. Он слишком поторопился. Слишком сильно захотел всё и сразу. С горечью Путник закрыл окна, оставив лишь одно — в своей горнице — на тоненькую щелочку. И понял: так нельзя. Надо идти шаг за шагом. Маленький камешек поднять легко, а каждый день по камешку — получится и гора снесена. ------------------------------ А большой валун сразу не сдвинуть — нужна богатырская сила, которой пока нет. Так, сидя у приоткрытого окна и слушая, как Лес за его стёклами делает свой первый, чистый вдох после дождя, Путник усвоил свои самые первые — и оттого самые драгоценные — истины: 🕊️ Истина Просьбы. Помощь приходит только тогда, когда ты опускаешь гордыню и просишь — будь то у Леса, у Избушки или у самого себя. 🕊️ Истина Слёз. Слёзы — не слабость. Они смывают пыль с души, приносят утешение, а за ними часто приходит и ясность. Не стоит их сдерживать. 🕊️ Истина Постепенности. Нельзя одним махом сдуть пыль веков. Исцеление — это не взрыв, а тихая, терпеливая уборка по крупицам. 🕊️ Истина Регулярности. Одно распахнутое настежь окно — это буря и пыль. А одно и то же окно, открываемое каждый день поутру, — это привычка, ритуал и путь.  С этого дня Путник завёл новый порядок. Каждое утро и каждый вечер он подходил к окну своей горницы, распахивал его настежь ровно на пятьдесят счётов, и стоял, слушая, как его Избушка делает дыхательную гимнастику, с жадностью втягивая в свои застоявшиеся лёгкие свежий, живительный воздух Леса. Это был первый, крошечный, но его собственный ритуал. Первый шаг в диалоге, который только начинался. Мудрость главы: Дорога в целую жизнь начинается с первого вдоха. А самый сложный ремонт — с умения открыть одно-единственное окно, не поднимая бурю.

🕊️ Путь направо — это если я так и останусь лежать в печали, тоскуя о потерянном. Это путь жалости к себе. 🕊️ Путь налево — если продолжу глушить боль снадобьями. Это путь удобной лжи. 🕊️ Путь прямо — если решусь остаться с болью и начать её расшифровывать. Это единственный шанс. «Кто, кроме меня, может понять мою Избушку? — подумал он с внезапной твёрдостью. — Разве какая-то Яга знает её скрипы лучше, чем я, слышавший их каждую ночь? Если я и могу поговорить с Лесом, то только через неё!» И тут его озарило первое, настоящее прозрение. Первый шаг. Надо помочь Избушке повернуться к Лесу передом. А снадобья… использовать лишь как костыль на самом трудном участке пути, чтобы не сломаться окончательно, но и не обманывать себя. Продолжить разговор на языке боли, но уже не как с мучителем, а как с учителем. И найти таких же, как он, — ищущих, сомневающихся, вечно учащихся Ягинь-практиков, которые знают не только рецепты, но и Заповеди Леса, и понимают, как устроены те самые Школы Здоровья. «Ну что ж, в путь», — тихо сказал новоявленный Путник. И от самого этого решения, от тяжести выбора и лёгкости обретённого направления, его впервые за долгое время сморил глубокий, сладкий, целительный сон. Мудрость главы: Выбор пути начинается не с первого шага, а с мужества отказаться от всех ложных тропинок. Боль — суровый, но честный проводник. А самый важный ремонт всегда начинается с изменения точки зрения.

Глава 2. Камень на распутье И слег Хозяин в своей Избушке. Лежал обездвиженный и плакал горькими, тихими слезами. Нет, конечно, в своём воображении он всё ещё мог летать по небу, бороздить моря и строить воздушные замки. Мог мысленно ходить в гости и спорить с друзьями, как делал это раньше через гаджеты. Но вся радость от этих мысленных виртуальных странствий куда-то ушла. Горечь осознания, что теперь это — не выбор, а приговор, что он может «путешествовать» только так, в то время как его настоящие, живые ножки-Избушка прикованы к одному месту, — повергала его в пучину тоски. Он чувствовал себя богатырём Ильёй Муромцем, что тридцать лет пролежал на печи, прежде чем встать и исполнить свою миссию. «Ну что ж, — рассуждал Хозяин в отчаянии. — Тридцать лет я жил слепцом. Теперь, видно, тридцать лет буду лежать, чтобы прозреть». Но это был слишком долгий срок, да и у Леса на его долю были другие планы — куда более срочные. Получив нежданную и мучительную передышку от суеты, Хозяин начал — сперва смутно, а потом всё яснее — понимать. Боль, пронзавшая его при каждой попытке пошевелиться, была не врагом. Это был голос. Единственный язык, на котором с ним теперь говорила его Избушка. Пытаясь обойти острые углы этой боли, он волей-неволей прислушивался к скрипам, хрустам и ноющим стонам своего дома. И постепенно, незаметно для себя, из возомнившего о своём всемогуществе Хозяина начал превращаться в Путника — того, кто встал на долгую, единственную дорогу к самому себе. Но Хозяева других Избушек не оставляли его в покое. Они искренне считали, что заботятся, и через всё те же лесные СМИ нашептывали: «Не надо терпеть! Есть Лесные лечебницы, где твою Избушку починят за тебя!». А однажды на пороге объявилась ещё одна Баба Яга — сестра той, что жила внутри. Оказалось, у Ягинь был целый род. — Твою-то хворь звать Подполынья Ветровская, — важно изрекла гостья, — а такую серьёзность одним скрипом не вылечишь. Нужны сильные снадобья! И понеслось. В и без того замусоренные трубы Избушки начали заливать зелья, призванные не лечить, а заглушить — заглушить боль, скрип, любой намёк на неудобство. И — о чудо! — на время зелий Хозяин вновь обретал призрачную лёгкость. Он забывал о Избушке, снова строил планы по переустройству леса… Но когда действие снадобья заканчивалось, он падал в ещё более глубокую яму. Избушка, чьи крики он так старательно глушил, за это время становилась лишь более ветхой. «Эдак я и правда превращусь в труху, — с ужасом думал Путник. — Это тупиковый путь». Он пытался спрашивать у сестёр Яги: что значит эта «Подполынья Ветровская»? Какие системы она подточилa? С чего начать ремонт? Но в ответ слышал одно: «Принимай следующее снадобье, оно новее, оно сильнее!». Как выяснилось позже, у этих Бабок был свой, давно проложенный путь. Им ещё только предстояло узнать, что истинное исцеление рождается не из тишины, а из дружбы между Хозяином и его домом. А пока они лечили так, как учили в их древней школе — школе, где говорили что-то про «Школы Здоровья», но самую суть, саму систему, за заучиванием наизусть рецептов и протоколов они уразуметь не успели. И приснился Путнику однажды вещий сон. Стоит он с котомкой у старого, замшелого камня на развилке трёх дорог. А на камне том надпись: Налево пойдёшь — боль забудешь, смерть найдёшь, лесной смысл потеряешь. Прямо пойдёшь — боль возьмёшь с собой, смерть найдёшь, лесной смысл обретёшь. Направо пойдёшь — боль возьмёшь с собой, смерть обретёшь, смысл потеряешь. И ниже, меньшими буквами: ПРИНИМАЯ РЕШЕНИЕ, ПОМНИ: ИЗБУШКА У ТЕБЯ ОДНА. Долго стоял Путник перед камнем, вглядываясь в роковые строки. Сердце замирало от их простой и безжалостной логики. Не сделав ни шагу, он так и проснулся — с камнем в груди и вопросом, разрывающим сознание. Три дня и три ночи думал он об этом сне. И на четвертое утро рассудил так:

Мудрость главы: Иногда самый громкий крик о помощи — это едва слышный скрип половицы. И тот, кто назвался Хозяином, должен научиться слышать тишину своего дома прежде, чем пытаться исправить весь лес.

Избушка была частью древнего леса и не владела речью, как её продвинутый Хозяин. Она общалась с ним на языке звуков и ощущений — первом и самом честном языке в мире. Иногда щёлкала суставами-брёвнышками, иногда скрипела половицей-позвонком, иногда чесалась под стрехой или пощипывало в фундаменте, как бы говоря: «Удели мне внимание. Напои чистой водой, накорми зелёной травой, задёрни шторки, как село солнышко, и отвори окна, как оно взошло. Пойдём погуляем по лесу, я разомну свои ноженьки». Но Хозяин либо не слышал её тихий голос в грохоте своих мыслей, либо просто забалтывал, обманывая сладкими речами и обещаниями: «Вот закончу важное дело — и займусь тобой, обязательно!» А Избушка любила его безмерно, верила каждому слову и терпела как могла. Она могла бы закричать на языке острой, режущей боли, но как она могла посметь причинить неудобство своему господину?.. Боль — это не крик врага, а шёпот самого преданного друга, который остался неуслышанным в суете. Однако, как ни старалась Избушка, её стены постепенно ветшали, а фундамент дал тонкую, но верную трещину. Неподалёку жила в своей ступе Баба Яга. Жалко ей было Избушку, и она подсылала к ней своих гонцов — то Лёгкий Вирус-насморк, то Бактерию-усталость, то тревожную весть через лесные СМИ. «Дайте знак Хозяину! Донесите до него скрип!» — наказывала она им. Но Избушка отчаянно их изгоняла, думая, что если Хозяин будет чувствовать себя хорошо, то наконец оглянется и увидит её нужду. Но время шло, а Хозяин лишь глубже увязал в чужих делах. Тогда Баба Яга, которая помнила язык Леса, пошла советоваться с ним. «Что делать, как быть? — спрашивала она, качая седой головой. — Хозяин совсем забыл, что Избушка — часть тебя. Он ищет ответы везде, только не в пятилучевых светильниках мудрости, что ты хранишь для таких, как он. Его поведение смущает молодые Избушки. Мало того, что свою растит в муках, так ещё и другие на него смотрят. Этак и весь лес может пойти прахом». Лес качал кронами — это были души тех, кто растворился в его вечном потоке, обретя гармонию. Они тихо вздыхали, наблюдая за заблудшим. «Позволь, — испросила Баба Яга, — я помогу ему, как могу. Может, через меня он хоть краем уха услышит». И Лес, помедлив, тихо кивнул, дав своё молчаливое согласие. Тогда пришла Яга к Избушке сама, села на покосившуюся лавочку и молвила голосом, похожим на шуршание осенних листьев:— Избушка, впусти меня к себе. Ты же знаешь, что если Хозяин не обратит наконец на тебя внимание, то в конце концов вы оба растворитесь, как туман, так и не осуществив миссию, дарованную вам Лесом. Помочь другим твой Хозяин сможет, только когда научится слышать и понимать тебя, а для этого ему нужны ключи от библиотеки Леса, а не чужие советы. Если впустишь меня, я принесу волшебные снадобья, что усыпят боль, но не уберут её причину. Благодаря им твой Хозяин, если уж и не услышит тебя сразу, то хоть ты проживёшь подольше в тихом оцепенении, а он — в сладком забвении. Да и он перестанет шататься где попало и учить других тому, чего сам не умеет. Заляжет спокойненько в твоих стенах, и будем мы жить-проживать втроём да добра наживать. Ты — Избушка-Тело, я — Яга-Болезнь, а он — Хозяин-Сознание. Избушка притихла. В её скрипе была безмерная усталость, в поклоне покосившегося крыльца — покорность судьбе и глубокая, тёплая надежда. Она повернулась к лесу задом, к Яге — передом, и распахнула свою скрипучую дверь. На том и порешили. На следующий же день Баба Яга аккуратно переехала в свою новую квартиру, выбрав для начала самую солнечную, но заплесневелую горницу. И только она обустроилась, как часы на стене, уже почти затихшие, сделали один громкий, надтреснутый тик — будто вздохнули, почуяв новую, трудную, но живую главу. Так началось их странное совместное житьё. А впереди был долгий путь, полный ошибок, открытий и поисков тех самых светящихся артефактов, что могли превратить скрипящую Избушку в вечный Храм. Но это уже совсем другая история.

Глава 1. Скрип, который не слышно Жила-была Избушка. Добротная была, пока молодая, а как стукнуло ей за тридцать — стала потихоньку рассыпаться. То окно заскрипит, то дверь покосится, то крыша вот-вот прохудится. Был у Избушки Хозяин, и звали его Сознание. Но вообразил он себя человеком очень важным и занятым и, как блудный сын, ходил где-то по окрестностям неведомыми тропами. Пытался наводить порядок в лесу и управлять другими Избушками, а на свою — совсем не обращал внимания. Считал её чем-то само собой разумеющимся. Как будто она всегда была, есть и будет у него в неизменном виде. Как будто и нет никакой избушки, а ему и так тепло, светло и уютно — просто так. Он забыл, что видит мир только через её окна, слышит — через её стены, а ходит по свету — благодаря её, хоть и курьим, но верным ножкам. Избушка-Тело служила ему верой и правдой, но без ухода дряхлела раньше срока. А разве об этом она мечтала? Она была со своим Хозяином с самого рождения и думала, что он будет её холить и лелеять: кормить отборными брёвнами, поить родниковой водой, выводить на прогулки под солнцем. Тогда бы она выросла и превратилась в прекрасный, светлый храм — дом для души. Но Хозяин был занят. Он топил печь чем попало — от этого в Избушке стоял тяжёлый дух. Он заливал в её водопроводную систему мутную жижу сомнительных напитков, и постепенно трубы засорились, а сточные воды приобрели странный цвет и горький запах. Избушка постоянно стояла на месте, так как Хозяин по большей части пялился в мерцающие экраны гаджетов, отчего её ножки заросли бурьяном. А часики-ходики на стене, которые заводились от каждого шага Избушки и отсчитывали отпущенное ей Лесом время, постепенно поржавели от сырости бездвижия и стали всё чаще замирать, пропуская тик-так. Стоило им остановиться насовсем — и Избушка тут же превратилась бы в часть леса, растворилась, как утренний туман, оставив после себя лишь горстку бесполезной трухи. А ещё Хозяин, хоть и не слушал свою Избушку, зато очень внимательно слушал лесные СМИ и иногда — болтливых Хозяев других Избушек. Он думал, что надо быть «в теме», иначе с ним не будут дружить и изгонят из леса. То, что услышит, принимал к сведению избирательно. Что льстило его убеждениям — то впитывал, а что нет — отвергал, ворча: «Нашептали, знать, подруги Бабы Яги! А что старая карга может знать такого, чего мне, Хозяину, ещё не ведомо? Они же все — выжившие из ума древние старухи!» И блуждания Хозяина по чужим тропинкам оборачивались для Избушки тяжкими испытаниями. То он решал, что для её счастья надо раз в год внезапно охолонуть её ледяной водой из проруби, призвав для обряда самого Морозко. То, забавы ради и уверенный в пользе (совсем не спросив саму Избушку), надевал ей на ножки скрипучие лыжи и пускал с крутой горы, чтобы та «научилась быть быстрой». То вдруг вешал на подсохшие, ржавеющие петли тяжеленные дубовые двери, потому что в лесной газете написали, что «настоящая Избушка должна быть сильной». То зачем-то начинал тянуть её куриные ножки, пытаясь усадить на шпагат — в соседней деревне было соревнование, и Хозяину непременно надо было занять первое место. А то, залив в водопровод какую-то едкую жидкость сомнительных эликсиров, растапливал вокруг костры до невыносимых двухсот градусов, и она чувствовала себя, как червяк на раскалённой сковороде.